Информационно-практический журнал
30.05.2019
Новости

Восстанавливать ли храм Успения в Кондопоге?

Дмитрий Фесенко

Воспроизводящиеся трагедии, связанные с уничтожением, в том числе целенаправленным, памятников деревянного зодчества, время от времени вызывали внутрипрофессиональные дискуссии. Поджог церкви Успения Пресвятой Богородицы в Кондопоге малолетним вандалом вывел обсуждение в общекультурную плоскость. На данную тему высказались многие массовые медиа – местные и федеральные.

Сразу же возникло напряжение между двумя профессиональными позициями. Сначала представители региональной власти убежденно высказались за воссоздание храма, этот казенный порыв был поддержан профессионалами, в большинстве своем представителями реставрационного цеха. А вот многие практикующие архитекторы относятся весьма скептически к подобной перспективе, хотя не спешат афишировать свою позицию, и это понятно – к наполнению портфеля заказов это не имеет отношения.

В рамках заседания, состоявшегося в конце августа в ЦДА, организованного Советом СМА по градострои­тельному развитию и Академией архитектурного наследия и имевшего целью представить консолидированную позицию и рекомендации профессионального сообщества относительно дальнейшей судьбы сгоревшего храма, председатель Совета по наследию САР И. А. Маркина посетовала на дефицит теоретического знания в данной области. Попробуем восполнить его в меру наших скромных сил – в соотнесении с соображениями, высказанными участниками дискуссии.

В настоящее время в мире со­существуют две диаметрально противоположные позиции, связанные с отношением к объектам культуры. Первая – западная, по сути, сводящая реставрацию к консервации. В основе ее лежит минимизация современных включений, а ежели таковые имеют место, то новое не мимикрирует под старое, оказываясь демонстративно отделенным, дистанцированным от сохранившейся материальной субстанции. В этой перспективе произвол архитектора-реставратора времен Виолле ле Дюка воспринимается как анахронизм. Исключения типа исторического центра Варшавы, Сен-Мало или Фрауенкирхе в Дрездене лишь подтверждают правило. Эти представления получили законодательную фиксацию еще в 1960-е гг. в Венецианской хартии.

Вторая позиция имеет японские корни. Понятия аутентичности, центрального для актуальной реставрационной практики на Западе, здесь не существует, во всяком случае, оно не является определяющим. О какой подлинности может идти речь, если деревянные синтоистские храмы в Японии, так сказать, превентивно подлежали замене каждые несколько десятилетий? К слову, это отношение к архитектурной истории проецируется и на современную архитектуру, когда целые кварталы, построенные несколько десятилетий назад, сносятся, уступая место новой волне застройки.

К какому из этих полюсов ­тяготеет российская практика реставрации? У нас сложились две традиции – одна полноводная, тяготеющая к воссозданию архитектурного произведения, а точнее – архитектурного образа, в его целостности – можно сказать, «с иголочки», на тот или иной принятый исторический период. Условно говоря, соотносимая с японским отношением к культурному наследию.

И вторая – напоминающая скорее тоненький, почти пересохший ­ручеек, связанная с северо-западной, новгородской школой реставрации, где во главу угла положена подлинность материала, той самой субстанции. Целостность восприятия памятника, его градостроительная роль и символическая функция – не столь принципиальны. В данном случае очевидно созвучие с установками нынешней западной реставрационной практики.

На первую традицию работает целый ряд обстоятельств, сокращающих жизнь памятников. Это и прерывистость русской истории, ее перенасыщенность экстремальными событиями – войнами, революциями, бунтами и т. п., и тяжелые природно-климатические условия, включая многочисленные циклы замораживания-оттаивания, и недобросовестность подрядчиков, норовящих на всем сделать ­гешефт. И все же главное – наша ментальность, а именно – бинарность мышления, следствием чего является привычка к переписыванию истории. Для нас – низвергнуть, а потом реабилитировать, снести в идеологическом угаре, устроить бассейн, а потом восстановить как ни в чем не бывало – в норме вещей. Наконец, нельзя не упомянуть невеликую плотность объектов культуры на наших широтах – в сравнении с той же Западной Европой: как заметил А. Б. Некрасов, они-то могут себе позволить маркировать фундамент утраченного храма и этим ограничиться – вокруг их еще вон сколько, а мы?..

Тем не менее, как мы видим, в отечественной практике присутствует и оппонирующая реставрационная линия, присягающая аутентичности. По свидетельству Н. С. Лащенко, она возникла в Европе задолго до Венецианской хартии, на волне археологического бума XIX и особенно начала ХХ вв., проявив себя на международной арене в дискуссиях в кругах Лиги наций. И после Второй мировой войны ее интересантом и лоббистом выступали европейские страны, которые располагали наследием античности и средневековья, не пострадавшим в ходе разрушительных войн и революций ХХ в. Аутентичные объекты, дошедшие из седой древности, были и остаются важнейшим ресурсом туристической индустрии этих стран и их конкурентным преимуществом перед теми, кто такими памятниками не владел или их утратил. Таким образом, неслучайно они свои внутренние идейно-теоретические и научно-практические установки принялись экстраполировать на весь мир, безотносительно к тамошним условиям, обычаям и потребностям. В данном контексте можно утверждать, что Венецианская хартия – это не что иное, как проекция евроцентристского образа мышления на практику охраны наследия и реставрации во всем мире, причем отнюдь не бескорыстная. И еще одна деталь – случайно или нет, ее принятие совпало по времени с запуском пакета рокфеллеровских программ – от новой генерации проектов Тавистокского института до Римского клуба.

Оговоримся, что данные исторические выкладки требуют отдельного исследования и верификации, выстраивания эволюционных цепочек, хотя, памятуя, как ведут себя цивилизованные страны по отношению к остальному миру в политической сфере, области экономических отношений и социокультурной практике, подозрений в предвзятости или необъективности особого мнения Н. С. Лащенко не возникает.

Возвращаясь к церкви Успения в Кондопоге: так что все-таки, восстанавливать храм, законсервировать руины – обгоревшие фрагменты конструкций – или поставить надгробный камень с конкретной адресной привязкой, как то предложил К. П. Михайлов?

Следует заметить, что в рамках дискуссии в ЦДА прозвучал еще ряд значимых аргумента в пользу воссоздания. Во-первых, понятие подлинности для памятников деревянного зодчества в силу специфики материала, требующего циклического обновления, должно быть иным, чем для объектов каменной архитектуры. Данный тезис отстаивали А. В. Данилин и Н. С. Лащенко. Во-вторых, возрождение храма как градострои­тельной доминанты необходимо для восстановления целостности исторически сложившегося культурного ландшафта Кондопожского берега и культурно-исторической карты Русского Севера. Храм держал окружающее пространство на много километров вокруг, подобно собору Василия Блаженного на Красной площади, превратившись в неотъемлемую часть пейзажа. Этой теме был посвящен блестящий доклад М. Н. Гурари. В-третьих, согласно сохранившимся записям, сгоревший храм – четвертый по счету, если ориентироваться только на существующие документы (первое упоминание – середина XVI в.), значит, каждый раз на этом месте рубили храм заново.

Как нам представляется, вряд ли можно взять и отодвинуть эти положения в сторону. Равно как и понимание многофакторности и поливалентности дилеммы воссоздания-консервации. Тот же М. Н. Гурари на богатом историческом материале убедительно показал, что в каких-то случаях на первые роли выдвигается отнюдь не подлинность, а градоформирующая роль памятника (Иверские ворота в Москве), в других – его символическая значимость (храм Христа Спасителя в Москве), в третьих – цельность архитектурного образа (дворцовый комплекс в Петергофе).

Ключевое словосочетание здесь – «в каких-то случаях». Единого рецепта, панацеи в деле сохранения и реставрации наследия нет и быть не может. Тем более что появляется все больше современных методов восстановления утраченных сооружений – от голографичес­ких до возведения остова объекта из нейтральных материалов, например, из металлических трубок. Ситуативно и заемные предписания родом из 1960-х могут быть приняты как руководство к действию, но присваивать им статус безальтернативности, универсальности и неземной мудрости – по меньшей мере недальновидно.