Информационно-практический журнал
30.04.2019
Новости

Текст _ Андрей Новиков-Ланской, Леонид Пашутин


Московский Кремль представляет собой единственную в Европе средневековую крепость, в стенах которой по сей день принимаются решения, определяющие ход мировой истории. Других таких примеров нет: можно еще вспомнить здания Ватикана и Виндзорский замок, но совершенно ясно, что Кремль – древнейший локус живых властных энергий. Очевидно, что это фундаментальный символ русской истории и государственности, центральный структурирующий элемент русского и московского пространства. Однако при всей узнаваемости этой внешней символики Кремля любопытно взглянуть на то, какие внутренние исторические смыслы он в себе несет  пецифика ориентации Москвы в пространстве во многом задана историческим ландшафтом, в котором основные элементы – реки и холмы. Кремль построен в том месте Москвы-реки, где в нее впадают сразу несколько разных рек и ручьев – Неглинная, Яуза, Ленивка, Черторый и другие.

Разнонаправленное движение водных потоков образует своего рода воронку, задающую круговую структуру с центростремительной, всасывающей силой: энергия централизации, объединения вокруг себя задала историческую программу Кремля с самого его основания.

Довольно рано складывается представление о Московском Кремле как месте особом, священном, концентрирующем мессианское содержание Древней Руси, которое – в чувстве обладания божественным откровением, подлинным знанием о Боге, императивом сбережения ее от вражеских сил и определяющей роли государя и государства в этой миссии. Принципиально важна здесь идея стены. Кремлевская стена охраняет истинный порядок вещей, симфонию власти и святости, защищает незыблемость политической и духовной вертикали от времени, от неизбежных изменений. Можно сказать, возникновение Московского царства – это горизонтальное складывание пространств вокруг вертикального религиозно-управленческого иерархического стержня. Эта ситуация задает двойную симфоническую направленность, которую несет в себе Кремль: с одной стороны, возникает сакрализация власти, с другой стороны, происходит политизация церкви.

Поскольку смысл кремлевских стен – в незыблемости, внутри них ничего изменить нельзя: любые изменения, как ценностные, так и политические, требуют ухода из Кремля и из Москвы.

Это важнейший принцип организации русского пространства: Москва расширяется через противопоставление Кремлю, Россия расширяется через противопоставление Москве. Здесь можно увидеть проявление своеобразной обратной перспективы, когда Кремль больше Москвы, Москва больше России, Россия больше мира.

Визуальное символическое проявление центростремительного принципа можно увидеть в структуре самого узнаваемого русского храма – Покровского собора. Купола разного размера, высоты Кучковым полем: здесь бывшие владения боярина Степана Кучки, по легенде, убитого Юрием Долгоруким. Это первый известный случай оппозиции: Боровицкий холм – Чистопрудный холм. Здесь располагалось постоянно бунтующее новгородское подворье, начинались Соляной и Медный бунты и прочие смуты.

В начале XVIII века борьба за московскую вертикаль становится зримой: здесь строится Меншикова башня (церковь Архангела Гавриила), которая по замыслу князя Меншикова должна была стать выше колокольни Ивана Великого в Кремле, самого высокого в то время сооружения Москвы. Ее высота составила 81 метр, что было на 3,2 метра выше Ивановской колокольни. Для нее из Европы были привезены первые в России башенные часы – очевидный знак ориентации на Запад. 14 июня 1723 года в шпиль баши орнамента связываются с разными царствами, разными типами организации мира, разными путями познания: в них угадываются индийские, дальневосточные, ближневосточные мотивы. Над мощными, ярко украшенными куполами возвышается небольшой аскетичный центр, объединяющий их и доминирующий над ними. Здесь идея централизации соединяется с идеей открытости внешним силам и культурам. Эта же концепция ложится в основу так называемого московского узорочья – архитектурного стиля, который распространяется в XVII веке и в своих элементах проявляется до сих пор – в тех строениях, где есть богатое расписное основание с чистым и простым навершием.

Другим существенным элементом топографии Кремля является система возвышенностей. Кремль стоит на Боровицком холме в окружении нескольких других холмов, из которых Чистопрудный и Арбатский воспринимаются как оппозиционные, конкурирующие. Район Чистых прудов (до XVIII века – Поганых) прежде назывался ни ударила молния, и начался пожар, который продолжался несколько часов и уничтожил деревянные перекрытия верхнего яруса. Колокола упали и проломили своды церкви, задавив находившихся в ней людей. Итальянский архитектор Доменико Трезини, принимавший участие в проектировании Меншиковой башни, во многом воспроизвел ее первоначальный вид   в архитектуре Петропавловского собора в Санкт-Петербурге.

Восстановленная в конце XVIII века Меншикова башня превращается в главный масонский храм Москвы и после этого Чистопрудный холм становится одним из двух центров московского масонства, главной оппозиции официальной политической и духовной власти. В середине XIX века церковь была заново освящена, почти все масонские символы убраны, она функционирует по сей день. Заметим, что вторым географическим центром московского масонства становится так называемое Чертолье – пространство от Арбатского холма до Пречистенки, расположенное вдоль ручья Черторый, ныне убранного в подземную трубу.

Вспомним, что когда Иван Грозный решил расправиться с кремлевской элитой, он разместил опричное войско именно в Чертолье.

Символический образ Московского Кремля неотделим от двух идеологических доктрин Московского царства – «Третьего Рима» и «Нового Иерусалима». При всей неоднозначности оценок влиятельности этих формул в допетровской Руси среди историков можно уверенно проследить римский и иерусалимский контекст в самом строении Кремля.

Историософские смыслы Иерусалима и Рима образуют систему противопоставлений, имеющую определенную логику и ритм. Есть основания предполагать, что они соотносятся по диалектическому принципу: вполне в духе гегелевской триады Иерусалим и Рим распределены как тезис и антитезис. Оба города мыслят себя центрами власти, но власть у них разная.

Рим – более земной, в нем действует принцип горизонтального расширения. Иерусалим – город вертикального восхождения к небесам. В Риме время – форма жизни пространства, в Иерусалиме пространство города – точка присутствия во времени. Рим – город имперской власти, политической и военной силы, его метафизическое измерение – безличный космос. Иерусалим – город личностного бога, духовно-символической власти и власти над временем. Урбанистическая модель Рима – рациональное проективное градостроительство. Иррациональная модель Иерусалима – в приближении к образцу Эдема.

В Риме господствует активизм и центробежная энергия, в Иерусалиме – стратегия эсхатологического ожидания, подготовки и сосредоточения, здесь вектор центростремительный. В сущности, локус Иерусалима – исходно внеземной, он с самого начала понимается как будущий небесный Иерусалим из Откровения Иоанна Богослова, его подлинное присутствие – на небесах, а существующая городская инфраструктура и политическое управление подобны человеческому организму, обеспечивающему временное присутствие в нем бессмертной души. Москва в этом смысле, наследуя обоим городам, предстает, как и Константинополь, пространством синтетическим, снимающим противопоставление между земной империей и небесной эсхатологией, соединяющей стратегии военно-политической власти Рима и религиозно-символической власти Иерусалима, города теократии. В назывании себя одновременно третьим Римом и новым Иерусалимом следует видеть не противоречивость, а симфоничность, пронизывающую весь строй русского средневековья.

Говоря о иерусалимском содержании Московского Кремля, можно вспомнить любопытную гипотезу историка древнерусской архитектуры М. П. Кудрявцева. Исследуя Покровский собор и прилегающую к нему Красную площадь, он предположил, что собор изначально мыслился как архитектурное воплощение образа Небесного Иерусалима. Храм Василия Блаженного имеет восемь разновеликих куполов, которые расположены вокруг центрального девятого шатра, что образует восьмиконечную звезду. Восьмерка символизирует день воскрешения Христа – восьмой по счету, если ориентироваться на древнееврейский календарь, а также предстоящее Царствие Небесное – «царство восьмого века», наступающее после второго пришествия. Восьмиконечная звезда метафорически обозначает церковь, подобно путеводной Вифлеемской звезде, ведущей к Небесному Иерусалиму.

В ходе больших праздничных богослужений Красная площадь заполнялась народом, священники занимали Лобное место, где стоял аналой, и храм Василия Блаженного, таким образом, превращался в алтарь гигантского храма под открытым небом.

На рубеже XVI–XVII веков Борис Годунов был охвачен идеей снести Успенский собор Московского Кремля, дабы построить на его месте копию иерусалимского храма Соломона (есть версия о том, что имелся в виду другой иерусалимский храм – Гроба Господня). Об этом сообщают разные иностранные путешественники, общавшиеся с царем: по их свидетельствам, Борис Годунов разыскивал достойных мастеров, готовых исследовать книги Священного Писания, сочинения Иосифа Флавия и других античных авторов. Впрочем, этому замыслу царя не суждено было воплотиться в жизнь. Напротив, успехом увенчался замысел патриарха Никона о строительстве Новоиерусалимского монастыря под Москвой, воспроизводившего комплекс священных зданий Иерусалима, в первую очередь – храма Гроба Господня.

Римский контекст возникает и в связи с самой архитектурой Московского Кремля. В конце XV века итальянскими зодчими были возведены кремлевские стены и башни, в высшей степени напоминающие замок Сфорца и замок Скалигеров. При этом следует отметить раздвоенные зубцы Кремлевской стены. Выбор этого дизайна имеет символический характер: он является отражением итальянских войн раннего Возрождения – между приверженцами Папы гвельфами и сторонниками германского императора гибеллинами. Раздвоенные зубцы, изображавшие крылья орла на императорском гербе, означали принадлежность владельца замка к гибеллинам, в то время как гвельфы строили стены с прямоугольными зубцами, напоминавшими головной убор Папы. Иными словами, московский великий князь символически выступает на стороне империи. Впоследствии крылатые зубцы неоднократно воспроизводились в русской архитектуре: например, в той же Москве их можно увидеть на стенах Китай-города и Новодевичьего монастыря.

Еще одним из аргументов в пользу преемственности Москвы от великих городов-предшественников служил тот факт, что все три святых города – Иерусалим, Рим и Константинополь (Второй Рим) – стоят «на семи холмах», как и Москва. Сам геометрический образ Московского Кремля можно представить как сочетание трех фигур: трапеция Кремля выглядит как соединение квадрата Иерусалима и треугольника Константинополя, а концентрическое расширение Москвы напоминает округлую фигуру Первого Рима. С Римом объединяет и соответствие двух главных холмов: царский Боровицкий повторяет императорский Палатинский в Риме, а боярский Ваганьковский – сенатский Капитолийский.

Подводя итог, можно сказать, что в исторической символике Московского Кремля, помимо внешних государственных значений, присутствует подспудная внутренняя идея – центра с мощной центростремительной энергией, незыблемой вертикали, проявляющейся в единстве духовной и государственной власти, доставшейся в наследство от Рима, Иерусалима и Константинополя.