Информационно-практический журнал
12.11.2018
Новости

Московские дороги отмечают половины часа, а не полные часы

Рустам Рахматуллин

Столица приходит в устроенный мир, чтобы переустроить его.
Мир до Москвы был устроен иначе.
Долгота и широта Москвы делят Русь и Россию на четверти. У московского мира нет севера, востока, юга и запада.
Есть Юго-Запад – верхнеокский, приднепровский, южно-балтийский и причерноморский.
Северо-Запад – верхневолжский и северобалтийский.
Северо-Восток, текущий в Волгу от Шексны до Камы и в Ледовитый океан по обе стороны Урала.
Юго-Восток – средне- и нижнеокский, донской и нижневолжский, кавказский и южно-сибирский.


Двенадцать
Четыре доли мира сообщаются с Москвой двенадцатью дорогами. Точнее, по двенадцати дорожным направлениям. Не в том шутейном смысле, что в России нет дорог, есть направления. А в том, что версии дорог одной направленности, от древнейших до новейших, от заросших просек до коммерческих дублеров, не идут в счет.
Среди двенадцати нет ни строго северного, ни восточного, ни южного, ни западного направления, коль скоро нет таких долей в московском мире. Удобно совместить компасный круг с кругом часов – так навигаторы по солнцу определяют направление и время разом, – чтобы видеть: московские дороги отмечают половины часа, а не полные часы. Лучше сказать, их градусные отклонения удерживаются в пределах часа, или 30-градусного сектора. Северо-Восток есть область первого, второго, третьего часов. Это дороги Ярославская, Стромынская (она же Щелковская) и Нижегородская (Владимирка). Часы Юго-Востока размечены дорогами Егорьевской (Касимовской), Рязанской и Каширской (Донской).
На Юго-Запад едут Симферопольской (Серпуховской), Калужской (либо Киевской) и Минской (Можайской) дорогами. Северо-Запад достигается по Рижской (Волоколамской), Петербургской и Дмитровской дорогам.

Четверть первая. Северо-Восток Ополье
Ополье не корчевка, а природная открытость.
Не культурный, а естественный пейзаж. Заброшенное поле в нем не делается лесом, словно ждет, что человек опомнится и возвратится на бразду.
Лес близко, стоит по Нерли. Он виден сразу против Кидекши – суздальской резиденции Юрия Долгорукого. Стрела едва не долетает до его чернеющих в разрывах темной зелени ворот. Он начинается как собственный, домашний, и не кончается уже. Ополье есть предполье этой сизой крепости, вдох воздуха перед ее воротами. Не перед задыханием, а перед сменой способа дыхания.
Ополье растворяет ширь и высь, окормлено церквями часто, по нескольку в окне пейзажа. Впрочем, у пейзажа нет окна, кроме кулисы зрения. Но и она раздвинута, поддернута в углах. Светило, помогая себе легким газом облаков, в нечаянном порядке зажигает белые и отжигает темные столпы церквей. Словно сигнальный телеграф уносит весть за горизонт. Небесная игра ставится без утайки, целиком, до окоема сферы, по всей поверхности спокойного волнения хлебных и отдыхающих полей.
Церквей так много потому, что много было хлеба, крестьянский кошт достаточнее барского. Нет деревень, все села.
Иван Аксаков, сосланный за критику Берлинского конгресса в усадьбу Тютчевых Варварино под Юрьевом, нашел себя поэтом, огласителем Ополья:

…По гибким скатам желтых нив
Бродящей тени перелив
И рощей сумрак отдаленный…
Виднеют села… Здесь и там
Сверкает крест, белеет храм…

Это не любой, а именно польской пейзаж. Различать ландшафты русской поэзии так же важно, как различать ландшафты русской равнины. Для больших пространств нужна оптика малых различий.
Уже древний хронист дает пейзаж сражения 1216 года на Липицком поле. Чтобы найти в Ополье поле, надо оградить его: «Оплетено бо бе место то плетнем и насовано колья…». Чтобы найти в Ополье горы, надо их прозвать: «Есть гора, словет Авдова: ту поставиша Юрьи и Ярослав свои полки, а Мстислав и Костянтин на другой горе, еже словет Юрьева гора; а ручей посреде горы тоя: имя ему Тунег». Это Мстислав Удалой, «не имевший совместника в битве», идет с горы распорядиться владимирским столом.
В Ополье и в его городах – а Владимир, Суздаль, Переславль, Ростов и Юрьев суть его города – москвич сдает культурное старейшинство. Опознает в себе обходчика насованных кольев. Деревянного сторожа белокаменных городов. «Замосковное» пространство поместилось в домосковском времени. Времени, помнящем Москву, которая, однако, в нем себя не помнит. Подмосковные поля поэтому не богатырские, даже Бородино. Понять, как делается богатырским юрьевское поле. Как ворона обратится вороном, скирда – походной вежей, складка воздуха – Мстиславом Удалым.

Испуг истории
Большая история, как смена войн и катаклизмов, покидает Ростово-Суздальскую землю раньше других долей. Равноудаленность от внешних угроз – еще одно ее определение.
Татарская угроза устранена со взятием Казани. Внешний Запад пришел сюда однажды, в Смуту, и немного задержался после Смуты – с «лисовчиками», польскими лихими людьми. В нашествие Наполеона Ярославская, Стромынская, Нижегородская дороги, да еще Рязанская, стали путями эвакуации Москвы.
Уход большой истории снимал угрозу красоте и полноте культуры. Ростово-суздальская четверть насыщена произведениями древности как мирный, а не просто древний и богатый край. Сравнить, к примеру, со Смоленщиной, Черниговщиной, Новгородчиной.
К слову, туристический проект «Золотого кольца» охватывал одну ростово-суздальскую землю и при этом замосковную, то есть не тронутую оккупацией и боевыми действиями.
Лишь революционный вандализм прошел по всем частям страны, свидетельствуя: революция была вторжением большой истории, подобным иностранному вторжению. Но Северо-Восток особенно противился и вандализму. Уцелевший Суздаль есть максимум культуры по уходе большой истории.
Другой подобный город Северо-Востока – Гороховец. Его вершина, Пужалова гора, хранит предание о всаднике, явившемся над нею в час татарского нашествия. Татары испугались небесного видения и отступили; потому гора Пужалова. Это была казанская угроза, с ней исчезла, «испужалась» военная история. Явилась красота XVII века: три каменных монастыря, семь каменных палат, собор и городские церкви, а позже – деревянные хоромы модерна, продолжающие старую сказку. И все в незабываемом пейзаже. Наверное, тайное имя Гороховца – Пужалов.
Максимум красоты в отсутствие большой истории знаменует близость рая.

Иван Сусанин
Изгнание истории неявно торжествуется в предании о подвиге Сусанина.
Не видевшие Костромской земли могут решить, что вражеский отряд искал пути в болотистом краю. Однако враг ходил по Галицкой возвышенности, на высоких и сухих горах. Пейзаж казался твердым. Враг не ждал болота. Оно единственное здесь. Вид на него с горы есть вид округлой лесисто-рыжей котловины, дно которой скрыто. Скорее, высохшее озеро. В этом озере леса, Исуповском болоте, Сусанин утопил историю. Привел к концу прорыв внешнего Юго-Запада на русский Северо-Восток.
Собственно, эта же земля, дугой от Нижнего до Ярославля, ополчается в защиту царства и Москвы. Нижегородец Минин находит суздальца Пожарского в лухском лесу, где тот залечивает раны. Сравнить с Черниговщиной и Рязанщиной, в минуту ставшими за самозванцев.

«Грачи прилетели»
В селе Молвитине, близ места подвига Сусанина, писал своих «Грачей» Саврасов. Саврасовская церковь занята теперь сусанинским музеем, переименовано в Сусанино само село. Церковь взята Саврасовым предельно обобщенно: белые стены, пятиглавие, свеча шатровой колокольни. Гнезда грачей, березы и простор тоже не уникальны. Однако явлен образ Северо-Востока. И даже архетип – центральный образ, протообраз.
Рационально это не обосновать. Разве что от обратного, спросив, есть ли другой, сильнейший образ, достигающий архетипического и притом географического обобщения. Тогда к Саврасову приблизится Кустодиев, и тоже с костромским материалом.

Белая пятиглавая с шатровой колокольней церковь повторена в другом шедевре – «Московском дворике» Поленова. В ансамбле с деревянной городской усадьбой она являет архетип Москвы. Это наитие равно саврасовским «Грачам». Сродство церквей свидетельствует, что Москва есть часть (добавим: край и угол) Северо-Востока. Только отсутствие большой истории, запечатленное Саврасовым в сусанинских местах (если отсутствие можно запечатлеть), в поленовской Москве – мечта, воспоминание о невозможном.

Четверть вторая. Северо-Запад
Балтика

Русский Северо-Запад обращен к морю спиной. Новгород, имея выход к Балтийскому морю, не основал Петербурга. Даже на выходе к Белому морю новгородцы отворачивались к озеру Онего, отделяя его балтийский сток от Беломорья административной межой метрополии.
Это был старый импульс варяжства – пиратской власти, пришедшей из-за моря и ставшей к морю спиной. Варяга, призванного володеть, интересует море суши, земли, богатой и обильной. Так грек и римлянин, сойдя с триеры на краю приморской ойкумены, становились к ведомому морю спиной. Им предстояли чьи-то степь и горы, а не тоска
по дому. Новгородец, повернувшийся спиной к земле, становится помором. Тогда и там Северо-Запад переходит в Северо-Восток – Поморье, область океана. Помор есть обернувшийся варяг, то есть нисколько не варяг. Он должен овладеть не сушей – морем. Путь по морю для помора – Божий путь. Когда царь Петр пытался развернуть Северо-Запад к морю, он мыслил, как помор. Как Северо-Восток, достигший моря-океана. Петр начинал как гений Северо-Востока – Архангельска и Новодвинска. Но Петербург, как прежде Новгород, становится спиной к земле с трудом. «Все флаги в гости будут к нам» важнее для него, чем наши флаги в гости к «ним».
Драма Петра: хотеть быть взглядом суши, обращенным к морю по-поморски, – и оказаться взглядом моря, обращенным к суше по-варяжски. Из человека Северо-Востока превратиться в человека Северо-Запада.
В нового варяга.
Северо-Запад смотрит с моря. Устремленность его рек ко внутренним озерам важнее истечения его озер во внешнее море. Божий путь северо-западного человека лежит по морю суши.
Тексты Рустама Рахматуллина – фрагменты новой книги о России и ее пространстве, над которой работает автор.