Информационно-практический журнал
25.05.2017
Философия памятника

Холодной выдалась зима 1068 года. Керченский пролив замерз напрочь, чем воспользовался князь тмутараканский и новгородский Глеб Святославович для измерения его ширины. Во всяком случае, самая первая сохранившаяся надпись на древнерусском языке (Тмутараканский камень, 1068) говорит об этом:

«В лето 6576 индикта 6 Глеб князь мерил море по леду от Тмутороканя до Корчева 14000 сажен».

В прочем, вскоре после находки камня (1792) начались высказываться сомнения в его подлинности, не уступающие по остроте дискуссиям о подлинности «Слова о полке Игореве», благо Андрей Мусин-Пушкин присутствовал в обоих случаях. Однако после обнаружения аналогов надписи с новгородскими берестяными грамотами XI-XII вв. серьёзные сомнения развеялись. Так что есть основания утверждать, что первый русский текст оказался в значительной мере крымским. 

Впрочем, речь здесь пойдет о другом уровне понимания текста, который также называется супертекст или мегатекст. Понятие локальный текст – многообразная, исторически и функционально изменчивая макроединица культурного наследия, закономерности которой расширяют категорию за рамки филологии в иные сферы гуманитарного знания, в частности, краеведения как торжества местного знания.

Краеведение – особая форма познания со специфическим единством теории и практики. Это способ локальной идентификации и ориентации в глобальном мире, своеобразная философия обустройства на своем месте. Приобретая особую роль на переломных исторических этапах, краеведение функционально включается в процесс формирования гражданского общества, становясь в идеале формой общественного участия населения в решении социально значимых проблем, с опорой назнание особенностей пространства жизнедеятельности. 

 С духом крымского краеведения, для характеристики которого позволю предложить такие синтетичные понятия, как конкретный академизм и карнавальное подвижничество, я начал профессионально соприкасаться с конца семидесятых годов в Крымском краеведческом музее, как тогда назывался Центральный музей Тавриды, и издательстве «Таврия» (о чем я вел речь в статье «Мотор “счастливейших минут”»).

На стыке этих институций и олицетворяющих их интеллектов, а также внутреннего баланса ради между московской и крымской ностальгии, у студента Литературного института, каковым я тогда, в 1980-е годы, был, возникла идея подготовки путеводителя «По Крыму – не покидая Москвы». Я стал обходить московские музеи, фиксируя в экспозициях и по возможности в фондохранилищах крымское присутствие, каковое также местами широко было разлито и за окнами, в московский топонимике. Однако в один прекрасный день я вдруг остановился, смутно осознавая, что цель поиска достигнута. Это была выставленная в Музее Пушкина в экспозиционном разделе, посвященном Крыму, поэме Семёна Боброва «Таврида» (Николаев, 1798), которую поэт настойчиво просил в переписке с братом Сергеем Пушкиным прислать ему уже в Молдавию.

Как позже удалось установить, просьба была выполнена не вполне корректно. В библиотеке Пушкина, согласно библиографическому описанию Бориса Модзалевского, значится «Херсонида», как называлось существенно измененное второе издание поэмы в рамках четырехтомного собрания сочинений Семена Боброва «Рассвет полночи». Таким образом, экспонат этот был опознан в качестве отложенного буквального исполнения желания Пушкина, а не отражением реальных обстоятельств этого конкретного путешествия. Он был обращен скорее в будущее, чем в прошлое. Осознание этого пришло позже, но в момент встречи я был остановлен именно этой обращенностью.

Любопытно, что такая обращённость не настигла меня непосредственно в Крыму, скажем, в музейной библиотеке «Таврика», в которой настольными книгами краеведов были книги-памятники Павла Палласа, Карла Габлица, Павла Сумарокова. Как пишет Владимир Каганский, «краеведение – одновременно и объективированное и ценностно-центрированное представление мест в рамках локально-конкретного знания, включённого в культурно-жизненный комплекс территории. При склонности к систематизации краеведение не доходит до систематической связности и полноты интеллектуальной рефлексии, что вовсе не является пороком, поскольку краеведение – особое любовное знание места о себе и, прежде всего для себя».

Проект претерпел существенные изменения и в силу внешних обстоятельств. Госкомиздат Украины, жестко и идеологически многослойно цензурировавший издательскую политику «Таврии», не утвердил включение путеводителя в издательские планы: «Вот если бы было – “не покидая Киева”…»

Итак, хождение по музеям прекратилось, началось чтение «Тавриды»/«Херсониды» и других произведений Боброва, погружение в контекст его творчества как такового и самой эпохи в целом. Наступало время Боброва: пока я искал крымское присутствие в московских музеях, в Тарту Юрий Лотман посвящал в бобрововеды свою ученицу Людмилу Зайонц.

Семен Бобров раскрывался как поэтический Колумб Крыма, в лице которого крымская тема сразу же явилась в русскую литературу в высшем, под определенным углом зрения и исчерпывающем выражении. Крым в процессе виртуозного описания многообразной природы и исторических испытаний, оживленных просвещенческим сюжетом пути двух паломников, распахнулся как «идеальное пространство» и уникальная модель мироздания и в то же время главное действующее лицо поэмы во многообразии его обликов и метаморфоз. Как отмечает Л. Зайонц, «описание “оживающего” полуострова превращается в одну большую Метафору Метаморфозы, в которой объединяются значения ландшафта и живого организма: темя, утроба хребтов; ребра, чело, око, гортань горы; пасть, зев с торчащими оплотами зубов, чрево утеса, стан холма, нарывы вулканов, морщины вод и т.д.». Так через антропоморфизмы художественно утверждается онтологическая субъектность Крыма на самых разных уровнях текста.

У Семена Боброва в роли своеобразного ноосферного субъекта предложения (главного персонажа) грамматически оказывался элемент неживой природы (холм, облака, мыс), но часто антропоморфные признаки полностью заполняют пейзажное пространство, практически растворяясь в нем: 

<Рыбы> … за собою оставляют.

Кругов морщины по водам…

<Источники> … от горных ниспадая ребр… 

<Воздух> … чрез разрыв гортани горной. 

Раздал громовый звук разящий…». 

На сцене Крыма не просто горы или воды, приукрашенные тем или иным эпитетом, но морщины вод, сердце гор, горные ребра, горная гортань. Действие же, описанное во многих фразах, оказывается направленным на антропоморфный признак, усиливая таким образом его семантику: рыбы по водам оставляют – тоже морщины; источник ниспадает от ребр; воздух влечется – к темю; стон исходит – из сердца гор; воздух раздал звук – чрез разрыв гортани. Согласно такому приёму и моделируется «оживающий» ландшафт.

Показ элементов крымской природы через их антропоморфные образы ведет к метаморфозам пейзажа, в результате которых черты реального ландшафта как бы отступают за кулисы, а на первый план выступает представление в одних случаях огромного механизма природы, в других – живого организма. Географический рельеф при этом показан как его отдельные части и органы (пасть, чрево, бедра, мышцы, ребра, нарывы). Бобров не описывает, а «анатомирует» природу, как естествоиспытатель обнажая ее внутреннее устройство (или «сгнивший механизм»). 

Море, также наделяясь признаками преимущественно «бурлящего» ландшафта, как бы «мимикрирует» под «чреватеющий» субъектностью антропопейзаж: «валит из бездны» хребтом горы; так же, как горы, напрягает свои горделивы выи (ср. о горах: «А чем я выше; – тем они / Ко мне склоняют выю ниже»); обладает таким же алчным зевом (= «широкозевна гора», «расселины земли несытым угрожают зевом»), которым самое себя и поглощает (= «утес обрушился в свою же пасть»). Такой язык в контексте ландшафтной семантики выступает уже как метаязык, «прием приема». Такой метаязык Боброва невольно рождает идею метатекста и ведет к беспрецедентному жанровому синкретизму как металитературной пульсации постоянного выхода за пределы текста и вечного возвращения к нему. 

Так определилась основная текстостроительная пара Крымского текста – Бобров и Пушкин. Ещё современниками Боброва была отмечена своеобразная «архитектурность» поэмы Боброва: «С каким искусством, с какою живописною Архитектурою создает он престол Всевышнему». Имеется ввиду такая общая структура пространства Крыма:

Творец! – и здесь, – и здесь твой храм; –

Сафирный свод небес палящих

Мне мнится преклонен сюда; –

Стопы его – древа столетия;

Курение – цветы Альпийски;

Симфония – хор птиц в дубравах;

Красивость – пестрота в цветах,

А верх камнистый, возвышенный

Являет жертвенник священный.

 

Под жертвенником подразумевается гора Чатырдаг, считавшаяся во времена Боброва высочайшей вершиной полуострова, восхождение на которую и последующее обозрение оттуда всего Крыма составляет немаловажный авторский сюжет, параллельный сюжетной линии возвращения из Мекки двух местных паломников – юноши Мурзы, «сына плоти», и мудреца Шерифа («сына неба»). «Небесный чертог» – это то символическое пространство, в котором душа, вырвавшись из телесной оболочки («храмины телесной»), продолжает свой путь к вечности. «Таким образом, жизнь человека проходит как бы через два «храма» – земной (путь тела) и небесный (путь души), расположенные один над другим и одновременно включенные в “великий Храм Вселенной”, “паперть” которого есть земной мир, а “алтарь» – “святилище небес”».

Прямым архитектурным аналогом поэтической конструкции Боброва, по мнению Л. Зайонц, на фоне отмеченной выше крымско-петербургской как литературной, так и архитектурной «полярности», является проект Храма Христа Спасителя Александра Витберга. Оказывается, этот архитектор в конце XVIII в.был близок к тому же масонскому кругу, что и С. Бобров. Его проект был создан в начале 1810-х гг. По замыслу, Храм должен был быть архитектурным воплощением изоморфности тройственной сущности человека (тело – душа – дух) тройственному бытию Бога и тройственному пути Христа (Рождество – Преображение – Воскресение). «Храм сознательно проектировался архитектором на склоне Воробьевых гор с тем, чтобы идея духовного восхождения превратилась в пространственную реальность. Состоял он из трех внутренних храмов: Храм тела, находящийся внутри холмистого берега Москвы-реки, Храм души, расположенный над ним, и – освещенный со всех сторон Храм духа, на вершине холма венчающий сооружение. Вход находился внизу, так что попасть в верхний храм можно было, лишь пройдя через два предыдущих». Архитектурный уровень являет присутствие Петербургского текста через мистическое посредничество Московского.

Пространственная семиотика поэмы отражала важную для Боброва идею о знаковой сущности мире:

Алла открыл всем общу книгу …

Простер златой натуры свиток.

Пейзажное пространство «Тавриды» строится по принципам именно такой книги. Не случайно, представление о символической храмовой архитектуре как о тексте лежало и в основе проекта А. Витберга: «Надлежало, чтоб каждый камень его и все вместе были говорящими идеями религии Христа… Чтоб это была не груда камней, искусным образом расположенная, не храм вообще – но христианская фраза, текст христианский».

Сопоставление творчества Боброва и Витберга как проектов представляется вполне релевантным, несмотря на то, что замысел Боброва был воплощен, а Витберга остался на бумаге. Творчество Боброва остается проектом вплоть до момента его конгениального, в частности, и краеведческого, прочтения.

Локальный текст культуры развивается по более или менее явной диалогической схеме Вызова-и-Ответа. То есть, именно эта схема структурирует диалог в системе сверхтекстов, диалог жанров и видов, искусств и мифов, краеведов и журналистов. Задолго до Арнольда Тойнби Александр Герцен применил эту историческую структуру применительно к русской истории: Петр I своими преобразованиями «бросил вызов России, а Россия «ответила ему Пушкиным». 

Ответом на имперский романтический («туристический», по определению Максимиллиана Волошина) миф Тавриды стал «внутренний» миф Киммерии. Поэтика Храма сменилась поэтикой «рухнувшего готического собора». Впрочем, Анна Ахматовой игры спроецированных вэто пространство с петербургской ивановской «Башни» «обормотцев» казался неуместным «вызовом», почему она полемически идентифицировала себя в своем крымском измерении как домашняя «последняя херсонидка». 

Непросто найти некий общий «крымский текст» у тех, кто «мстил за Пушкина под Перекопом» (Эдуард Багрицкий) и кто с другой стороны видел, как «над валом Перекопа / Орды вставал девятый вал», в результате чего пришлось «покидая берег Крыма, в своего стрелять коня» (Николай Туроверов). Владимир Маяковский через десять лет показывает картину эвакуации в сатирическом ключе, сохраняя особую севастопольскую семантическую насыщенность, сродни петербургской.

Бегут

по Севастополю 

к дымящим пароходам.

За день 

подметок стопали,

как за год похода.

В прозе такое сжатие хронотопа крымского штурма стилистически компактней выражено в повести Александра Малышкина «Падение Даира»: «В приказе было: начать концентрацию множеств к морю, к перешейку; нависнуть молотом над скалой... Аппараты простучали в пространства, в ночь – коротко и властно». Вряд ли Малышкин, в отличие от Маяковского, читал С. Боброва, но некоторая параллель с его «Рассветом полночи» тут есть: «План был принят – он висел над глухой сосредоточенностью полей. В них снилась невозможная горящая ночь. В пасмури слышались, близились идущие шумы».

Любопытно, что именно в советской литературе возникла сама идея Крыма» как обособившегося на тот или иной срок «острова». Ещё более показательным на эту тему произведением стал роман надевшего в этот момент маску «советского Оруэлла» Бориса Лавренёва «Крушение республики Итль». По мнению крымского историка Андрея Мальгина, эти произведения составили основу архетипического мифа в крымском контексте о некоем особом мире, находящемся за каким-то труднопереходимым пределом (перешеек, даирская стена, Турецкий вал). А. Мальгин уточняет, что тетраграмматон «Даир» в исламской традиции – это одно из названий рая. 

Если Лавренёв и Малышкин сопрягали реальную или почти реальную историю с ирреальной, Александр Грин создал воображаемую, точно картографируемую географию Гринландии. Но все они брали реальные факты и помещали их в вымышленный, фантастический контекст, преобразовывая не содержание происходящего, а его атрибутику: так Крым превращается в Итль и Даир, Севастополь в Порто-Бланко и Лисс, Феодосия – в Зурбаган. Так рождается мифологема очередного Итля или Гринландии? 

«Почему бы не сделать, наконец, наоборот? Почему бы не наполнить мифом реальный географический контекст? Не конструировать, как это было раньше, из реального Крыма Итль, а сам реальный Крым поставить на место выдуманного Итля, раскрыть его как Итль.

Если раньше действительные события происходили в ирреальном антураже, то теперь фантастические коллизии будут совершаться на вполне реальном, географически достоверном полуострове, точнее – острове…

Так родился текст, который и по сей день остается вершиной и, может быть, завершением (по крайней мере, в её литературной части) итлийской традиции. Он начинается так: «Всякий знает в центре Симферополя, среди его сумасшедших архитектурных экспрессий, дерзкий в своей простоте, похожий на очиненный карандаш небоскреб газеты ’Русский курьер’…”».

Таким образом, «великая» цепь бытия текста продолжает разматываться, иногда ненадолго исчезая в лакунах мистификаций как важной составляющей Крымского текста. Крым описываем, но не самоописуем.

Механизм становления локального текста подчинен схеме «вызов – ответ». В каждом из этих текстов возникает внутреннее напряжение между внешним (классическим, «столичным») взглядом и внутренним, «местным» ответом. Пространственная контекстуальность Петербурга стала выражением исторического предопределения. Город возник как «ось времени», относительно которой формируется в качестве «композиционного целого» полутысячелетний период отечественной истории с его проекцией в будущее. Закладка Новой столицы происходила «перед лицом всей Европы» и имела форму «исторического ответа». Вернемся к Волошину: «Сюда от избытка переливались отдельные струи человеческих потоков, замирали в тихой и безвыходной заводи, осаждали свойил на мелкое дно, ложились друг на друга слоями, а потом органическисмешивались. Киммерийцы, тавры, скифы, сарматы, печенеги, хазары, половцы, татары, дрожжи Понта Эвксинского. славяне... – вот аллювий Дикого Поля.

Греки, армяне, римляне, венецианцы, генуэзцы – вот торговые и культурные. Сложный конгломерат расовых сплавов и гибридных форм – своего рода человеческая «Асканиа Нова», все время находящаяся под напряженным действием очень сильных и выдержанных культурных токов. Отсюда двойственность истории Крыма: глухая, провинциальная, безымянная, огромная, как все, что идет от Азии, – его роль степного полуострова, и яркая, постоянно попадающая в самый фокус исторических лучей – роль самого крайнего сторожевого поста, выдвинутого старой средиземноморской Европой на восток». 

«Стеклышки мозаики, которых нет на земле…»

Известный подводный археолог Александр Окороков, доктор исторических наук, заместитель директора по научной работе Российского научно-исследовательского института культурного и природного наследия им. Д.С. Лихачева, руководитель авторского коллектива Свода объектов подводного культурного наследия России – о том, как развивается это направление научных...
24.09.2017

Псковские хоромы

В Пскове сохранилось несколько жилых зданий, датируемых XVII веком
03.02.2015

«Достижения государства и лучших граждан страны»

«Достижения государства и лучших граждан страны» Спортивно-историческое наследие сплачивает общество, уверена директор Государственного музея спорта Елена Истягина-Елисеева       80 тысяч экспонатов, 300 из которых уникальны. Первое место в мире по плотности спортивных ценностей и раритетов на 1 кв. метр. Кубки, инвентарь, медали, олимпийская форма…...
30.05.2018

«Из-под слоя ила выглянуло строгое лицо»

Сергей Ольховский (заведующий Центром подводного археологического наследия Института археологии РАН) рассказывает об уникальной находке из Керченской бухты, о кораблях и подводных камнях нашего законодательства.
25.09.2017

«Короткие деньги» не помогут

Сначала National Trust ставил перед собой достаточной узкую, но вполне конкретную задачу сохранить для народа уникальные объекты – и природные, и созданные человеком: береговую зону, сельскую местность и объекты недвижимости.
25.09.2017

«Крепкий город» Гдов

Гдов некогда был крупнейшим псковским пригородом и выступал северным
16.02.2015

«Москва не будет музеем старины»

Неопубликованное письмо академика Щусева в Президиум Моссовета. 1925 У нас премьера рубрики «Документ». Мы публикуем письмо академика архитектуры А.В. Щусева в Президиум Моссовета, написанное в ноябре 1925 г. Документ (ЦГАМО, фонд №11 Моссовета, опись 11 Б Секретная, дело 1734) любезно предоставлен редакции историком Л.Р. Вайнтраубом. 
08.11.2017

«Сеульский строитель» Афанасий Середин-Сабатин

  В Москве в Музее русского искусства – усадьбе Струйских открывается экспозиция «Русский зодчий Афанасий Середин-Сабатин: у истоков современной архитектуры в Корее». Чем замечателен герой этой выставки и почему в Корее до сих пор чтят память о русском архитекторе? В 1876 году Корея открылась внешнему миру, вступила в Новое время и пережила...
05.02.2018

«Составьте график сноса всех храмов и Смоленского кремля, а я вам бульдозеры пришлю»

Древние смоленские храмы и часть знаменитой крепостной стены было решено снести к 1110-летию города. Отстояла их хрупкая женщина – Нина Сергеевна Чаевская, которой в будущем году исполняется 100 лет
13.11.2017

8 889 памятников и 14 миллиардов рублей

Русское деревянное зодчество в цифрах, фактах, прогнозах и воспоминаниях В России почти девять тысяч памятников деревянного зодчества. Но сегодня многие из них, неизменно привлекая внимание туристов и специалистов, находятся в ужасном состоянии и медленно гибнут. А некоторые и мгновенно – из-за отсутствия должных мер безопасности или в результате...
12.10.2018