Информационно-практический журнал
14.04.2017
Философия памятника

Культурное наследие средневековой Руси и романовской России неотделимо от тех особых духовных отношений, которые связывали русские культурные центры – Киев, Новгород, Москву, Петербург – с наследием Иерусалима, Рима и Константинополя. Столица русского государства, являясь одновременно и духовным центром страны, неизбежно осмысляла себя в контексте этих главных центров христианства.

В действительности это было не просто осмысление и сопоставление, а символическое отождествление себя с ними, принятие на себя их функций и смыслов – процесс, который можно назвать символической проекцией.

Основное событие, о котором здесь следует говорить – духовное замещение Москвой Иерусалима и Рима, выразившееся в идеологических формулах «Москва – третий Рим» и «Москва – новый Иерусалим». Иерусалим, Рим и Константинополь (второй Рим) образуют систему противопоставлений, имеющую определенную логику. Они соотносятся по диалектическому принципу: вполне в духе гегелевской триады Иерусалим и Рим распределены как тезис и антитезис, а Константинополь является их синтезом.

В чем сущность противопоставления Рима и Иерусалима? Оба города мыслят себя центрами власти, но власть у них разная. Рим – город власти над пространством. Иерусалим владеет временем, историей. Рим – более земной, в нем действует принцип горизонтального расширения. Иерусалим – город вертикального восхождения к небесам. Рим – город имперской власти, политической и военной силы. Иерусалим – город личностного бога и духовно-символической власти. Урбанистическая модель Рима – рациональное градостроительство. Иррациональная модель Иерусалима – в приближении к образцу Эдема. В Риме господствует активизм и центробежная энергия, в Иерусалиме – стратегия ожидания конца времен, подготовки и сосредоточения, здесь вектор центростремительный.

Константинополь в этой триаде – город синтетический, снимающий противопоставление между земной империей и небесной эсхатологией, соединяющий стратегии военно-политической власти Рима и религиозно-символической власти Иерусалима, город теократии. Москва, осознающая свою преемственность от Константинополя, наследует также и синтетическое понимание своего места и своей власти – в единстве геополитического и мессианского. В отождествлении Москвы с Константинополем, назывании себя одновременно третьим Римом и новым Иерусалимом следует видеть не противоречивость, а симфоничность, пронизывающую весь строй русского средневековья.

Москва – Рим – Иерусалим

Предпосылки появления идеологической формулы «Москва – третий Рим» таковы. В 1439 году в Италии состоялся Флорентийский собор, в ходе которого была подписана церковная уния, переводившая Православную Церковь под контроль римского Папы. Византийские правители пошли на этот шаг, рассчитывая на военное содействие католической Европы в войне против турок. Однако в 1453 году Константинополь был порабощен османами. Русь же не признала Флорентийское соглашение и восприняла падение Византийской империи как божественное наказание за измену греками православию. Примерно в это же время происходит освобождение Руси из-под монгольского ига. Это совпадение в восприятии русских приобретает особый смысл: Константинополь пал перед мусульманами, в то время как Русь, напротив, одолела принявших к тому времени ислам монгольских ханов, и центр истинного христианства переместился из Византии в Москву.

Среди ранних письменных текстов, декларирующих преемственность Москвы от второго Рима – «Повесть о Флорентийском Соборе» Симеона Суздальца (1441), «Повесть о взятии Царьграда», послание архиепископа Вассиана Ивану III, появившиеся уже во второй половине пятнадцатого века. Наиболее ясно эта идея отражена в «Пасхалии» митрополита Зосимы (1492). Таким образом, идея «Москва – третий Рим», высказанная старцем Филофеем в начале шестнадцатого века, не была чем-то неожиданным и формализовала давно уже существующее самоощущение Москвы как наследницы Константинополя.

Определение Москвы как третьего Рима обозначилось и в последующем признании русского великого князя царем: венчание на царство и таинство миропомазания были совершены над Иваном Грозном в 1547 году и признаны Константинополем в 1561 году. Отметим также, что третьим Римом окрестил Москву константинопольский Патриарх Иеремия II, когда приехал в Москву для возведения в патриаршество первого русского патриарха Иова. «Уложенная грамота» (1589), узаконившая русское патриаршество, упоминает «великое российское царствие, третей Рим». Это было подтверждено Собором всех патриархов поместных церквей, а русский царь, единственный из православных властителей, стал поминаться патриархами как покровитель вселенского православия и преемник византийских императоров. Иными словами, можно утверждать, что находящийся под властью турок Константинополь и сам готов был признать Русь своей наследницей.

Символический захват Москвой Константинополя принес с собой содержащиеся в нем образы Рима и Иерусалима. Важным элементом этого процесса стала формула «царь – кесарь». Во второй половине шестнадцатого века активно распространяется легенда о происхождении русских царей от римского императора Августа. Титул «царь», являющийся, как известно, славянизированной формой имени Цезаря, крайне важен для Ивана Грозного. Свое родство с римскими императорами он декларирует открыто – например, пишет шведскому королю: «Мы от Августа Кесаря родством ведемся».

Одним из аргументов в пользу преемственности Москвы служил тот факт, что все три вечных святых города – Иерусалим, Рим и Константинополь – стоят «на семи холмах». И хотя смысл числа «семь» здесь, конечно, не счетный, а символический, само видимое присутствие нескольких холмов в Москве должно было стать одним из убедительных оснований единства. Сам геометрический образ Москвы представляет собой некоторое сочетание всех трех фигур: трапеция Кремля выглядит как соединение квадрата Иерусалима и треугольника Константинополя, а концентрическое расширение Москвы напоминает округлую фигуру Рима. С Римом объединяет и соответствие двух главных холмов: царский Боровицкий повторяет императорский Палатинский в Риме, а боярский Ваганьковский – сенатский Капитолийский.

С точки зрения историка Москвы Рустама Рахматуллина, римское содержание Москвы значительно древнее эпохи Филофея. Так, в «Житии митрополита Петра», известном памятнике четырнадцатого века, составленном митрополитом Киприаном о святом киевском митрополите, сподвижнике Ивана Калиты, содержится пророчество Петра о божественном замысле Москвы, о ее особом будущем. И хотя напрямую речь о Риме в житии не идет, историк, помимо вполне третьеримского мессианского пафоса пророчества, видит неслучайность совпадения имен (Рим – город апостола Петра, Москва – город митрополита Петра), а также того факта, что их мощи хранятся в главных центральных храмах каждого из городов – в соборе Святого Петра в Риме и в Успенском соборе Кремля соответственно. При этом известно, что Иван Грозный проявлял особую заботу о мощах митрополита Петра – в частности, велел переложить их из серебряной раки в золотую.

Римский контекст возникает и в связи с самой архитектурой Кремля. В конце пятнадцатого века итальянскими зодчими были возведены кремлевские стены и башни, в высшей степени напоминающие миланский замок Сфорца и веронский замок Скалигеров. При этом следует отметить раздвоенные зубцы Кремлевской стены. Выбор этого дизайна имеет символический характер: он является отражением итальянских войн раннего Возрождения – между приверженцами Папы гвельфами и сторонниками германского императора гибеллинами. Раздвоенные зубцы, изображавшие крылья орла на императорском гербе, означали принадлежность владельца замка к гибеллинам, в то время как гвельфы строили стены с прямоугольными зубцами, напоминавшие головной убор Папы. Иными словами, московский великий князь символически выступает на стороне империи. Впоследствии крылатые зубцы неоднократно воспроизводились в русской архитектуре: например, в той же Москве их можно увидеть на стенах Китай-города и Новодевичьего монастыря.

Что касается иерусалимского содержания третьего Рима, то оно, проявляясь в распространенной формуле «Москва – новый Иерусалим», несколько раз реализовывалось в архитектуре. На рубеже шестнадцатого-семнадцатого веков Борис Годунов был охвачен идеей снести Успенский собор Кремля, дабы построить на его месте копию иерусалимского храма Соломона (есть версия о том, что имелся в виду другой иерусалимский храм – Гроба Господня). Об этом сообщают разные иностранные путешественники, общавшиеся с царем: по их свидетельствам, Борис Годунов разыскивал достойных мастеров, готовых исследовать книги Священного Писания, сочинения Иосифа Флавия и других античных авторов. Впрочем, этому замыслу царя не суждено было воплотиться в жизнь. Напротив, успехом увенчался замысел патриарха Никона о строительстве Новоиерусалимского монастыря под Москвой, воспроизводившего комплекс священных зданий Палестины, в первую очередь – Храма Гроба Господня.

Рим – Новгород – Москва – Санкт-Петербург

 Смена царствующей династии потребовала новой духовной легитимации царской власти, и к середине семнадцатого столетия века программа «Москва – третий Рим» вступает в новую фазу – имперскую. При этом моделью имперского проектирования вновь становится Восточная Римская империя. В эпоху правления Патриарха Никона набирает силу процесс византинизации Москвы. Этот процесс включает в себя и изменения в придворной культуре. При Алексее Михайловиче Романове возникает практика причащения царя по чину иереев, как это было принято в Византии: русский царь хочет вести себя подобно византийскому императору, заимствуются образцы императорского социального поведения. Алексей Михайлович, как и его преемник Федора Алексеевич, стремятся наделить себя символической атрибутикой константинопольских властителей. Алексей Михайлович получает из Константинополя диадему и царское яблоко, изготовленные по образцу греческого правителя Константина.

Однако главным проявлением византинизации стала церковная реформа – приведение богослужебной практики к греческому канону. Замысел Никона был глобальным и глубоко историософским. Он состоял в попытке объединения всех православных народов вокруг Московского Царства и прежде всего – греческого народа. Никон оказывает внимание греческим иерархам, отправляет старцев на Афон и в Палестину за греческими рукописями, вносит исправления в богослужебные книги, основывает Иверский монастырь, который символически воспроизводит Афон. Имперский масштаб проекта никоновского проекта, как мы знаем, не был понят ни его исполнителями, ни старообрядцами. Подстройка под греческие лекала была воспринята не как тактический ход в деле распространения духовной власти Москвы, а как трагическое сомнение в обладании самой этой властью.

Иными словами, новый византийский транзит Москвы и освоение ею имперского чувства подготовили петровские вестернизационные реформы. В какой-то степени справедливо утверждение о том, что деятельность Петра явилась очередным этапом развития римского имперского проекта. Но если правление Никона и Алексея Михайловича осуществляло символический транзит Москвы в Восточную Римскую империю, то Петр Алексеевич воспроизвел движение Ивана Грозного к императорскому первому Риму. Как уже говорилось, модернизационные сдвиги в русской цивилизации неизбежно связаны с пространственными перемещениями, поэтому для эффективных изменений ему было необходимо осуществить перенос центра власти – как символический, так и фактический. Таким образом, возникает Санкт-Петербург – город, внешне противопоставленный Москве, но внутренне следующий ей и зависящий от нее.

Отметим, что центральная для России нового времени оппозиция Москва – Петербург воспроизводит более древнюю оппозицию Киев – Новгород. Признаки, по которым обычно проводится противопоставление, приблизительно совпадают. В отличие от Киева и Москвы, Новгород и Петербург воспринимаются как более европейские, свободно-демократические центры. Верховным владельцем всех новгородских земель изначально считалось Новгородское государство – Новгородская республика, которая имела право по своему усмотрению в лице князя и веча распоряжаться землями.

После того, как столичные функции и представление о «матери городов русских» переходят от Киева к Москве, естественной оппозицией становится Москва – Новгород, которая была окончательно преодолена к шестнадцатому веку, когда Новгород подчинился Москве. Новгород не был захвачен монголами, хотя некоторое время платил дань. Крепостничество появилось там сравнительно поздно и развивалось не так активно, как в других русских землях, в связи с чем долго сохранялось восприятие Новгорода как центра более свободного, чем Москва.

Иными словами, в проекте переноса столицы из Москвы в Петербург можно увидеть некоторый ритм: поглощенный Москвой старый Новгород теперь отторгает от себя новгородское содержание, оформляющееся в образе нового Новгорода – Петербурга. При этом любопытно, что после присоединения Новгорода переселенцы оттуда обосновались в новгородской слободе в Москве: это место в районе улиц Лубянки и Мясницкой было источником разнообразных смут на протяжении шестнадцатого-семнадцатого веков – то есть внешняя оппозиция превратилась во внутреннюю московскую. К восемнадцатому же веку, когда уже отстроен Петербург, бунты в новгородской слободе прекращаются, и сама она растворяется в московском пространстве.

Наиболее очевидным фактом осмысленного новгородского контекста в проектировании Петербурга является само строительство Петербурга на исторических новгородских землях, а также фигура новгородского князя Александра Невского, выбранного небесным покровителем северной столицы. Мощи святого князя были с особой торжественностью перенесены в Петербург, а Александро-Невская лавра стала одним из символических центров города.

Историческая преемственность Петербурга от Новгорода очевидна, однако, будучи вполне концептуальной и существенной, не являлась главной. По мнению многих историков культуры, Петербург замышлялся Петром Великим в первую очередь как проекция Рима. К такой гипотезе есть много оснований, прямых и косвенных. Во-первых, название самого города: Санкт-Петербург назван в честь святого апостола Петра, первого римского епископа, похороненного в Риме. Собор Святых Петра и Павла в Петропавловской крепости проектировался как центр города и самое высокое здание по принципу собора Святого Петра в центре Рима. Любопытно, что и сама фамилия Петра Алексеевича Романова этимологически восходит к слову Рим, что могло являться элементом самосознания императора.

Если обратиться к геральдике, мы увидим, что герб Петербурга представляет собой перекрещенные якоря с явной аллюзией на герб Ватикана, на котором изображены перекрещенные ключи: отметим известное символическое родство христианских образов ключа и якоря, в основе которых лежит крест. При этом расположение якорей лапами вверх явно соотносится с римскими ключами, также повернутыми бородками вверх. Еще одним существенным элементом римской проекции Петербурга можно считать сам факт объявления его столицей империи.

Официальный титул императора и именования «великий» и «отец отечества», принятые одновременно в 1721 году, ориентируют на римскую традицию и указывают на разрыв с традиционными русскими титулами. В начале восемнадцатого века титулом императора пользовался один только глава Священной Римской империи: то есть ориентация на Рим прочитывалась как в историческом плане – аллюзии на имперский Древний Рим и Рим первых римских епископов, – так и соотнесении себя с австрийским императором.

Сложность отношения Петербурга к Москве состоит в том, что это не только четвертый Рим и новый Новгород: он же одновременно и новая Москва. Петербург не столько противостоит Москве, сколько стремится заместить ее. Перенос столичных функций и переезд двора и монаршего некрополя, перемещение церковной власти (отмена патриаршества и введение Священного Синода) – всё это похоже не на противопоставление, а на отмену Москвы. Подобно тому, как в пятнадцатом веке подлинный Константинополь переместился в Москву, подлинная Москва переехала в Петербург. Наиболее ярким визуальным свидетельством этого является совпадение символов двух столиц: очевидно, что «Медный всадник» – конный Петр, поражающий змея, – представляет собой переосмысление «Чуда Георгия о змие» на московском гербе.

Привычная система противопоставления Петербурга Москве при внимательном рассмотрении оказывается не слишком стройной. В контексте «мифа о Петербурге» принято говорить о том, что в отличие от иррациональной Москвы это город рациональный – «самый умышленный город», по Достоевскому. Но при этом иррациональный, почти мистический элемент присутствует в нем как нигде. Само строительство столицы на болоте, в неблагоприятном климате, ценой неоправданных жертв и расходов не выглядит слишком прагматичным. С самого начала возникает распространенное восприятие его как города призрачного, фантомного, сатанинского.

Это город не только упорядоченного градостроения – но и город, полностью подчиненный хаосу водной стихии с ее штормами и наводнениями. Иррациональный фаталистический характер Петербурга – константа русского искусства, от пушкинского «Медного всадника» и поэмы «Двенадцать» Блока – вплоть до советской кинокомедии «Ирония судьбы, или С легким паром!», в которой Ленинград противопоставлен размеренной Москве как непредсказуемое пространство. Резонно предположить, что эта фантасмагоричная ипостась Петербурга, его безумие – обратная сторона его умышленности, придуманности, нарочитой рациональности.

Принято считать, что Петербург – город европейской индивидуальной свободы, в то время как Москва олицетворяет патриархальное консервативное начало. Тем не менее, именно с Петербургом связано возникновение культа государственной службы, расцвета бюрократии, чиновничьего произвола, задавленности «маленького человека», столь популярной темы русской литературной классики.

Иными словами, очевидная, на первый взгляд, система противопоставлений Москвы и Петербурга не является столь уж однозначной. Тем не менее, два главных города России, два центра власти, по-прежнему создают основную национальную ось, образуют поле напряжения, задают социокультурный ритм. Это ритм маятника – метафорический образ, которым можно описать сложившуюся в новое время ситуацию. Два города, являясь, как мы предположили, ипостасями единой столицы, задают диапазон колебаний, поочередно обмениваются столичными функциями. Транзит Москвы в Петербург при Петре сменился обратным транзитом при советской власти. Теперь же на наших глазах произошло очередное возвратное движение маятника, когда в современной России ключевые фигуры власти родом из Петербурга.

 

«Стеклышки мозаики, которых нет на земле…»

Известный подводный археолог Александр Окороков, доктор исторических наук, заместитель директора по научной работе Российского научно-исследовательского института культурного и природного наследия им. Д.С. Лихачева, руководитель авторского коллектива Свода объектов подводного культурного наследия России – о том, как развивается это направление научных...
24.09.2017

Псковские хоромы

В Пскове сохранилось несколько жилых зданий, датируемых XVII веком
03.02.2015

«Из-под слоя ила выглянуло строгое лицо»

Сергей Ольховский (заведующий Центром подводного археологического наследия Института археологии РАН) рассказывает об уникальной находке из Керченской бухты, о кораблях и подводных камнях нашего законодательства.
25.09.2017

«Короткие деньги» не помогут

Сначала National Trust ставил перед собой достаточной узкую, но вполне конкретную задачу сохранить для народа уникальные объекты – и природные, и созданные человеком: береговую зону, сельскую местность и объекты недвижимости.
25.09.2017

«Крепкий город» Гдов

Гдов некогда был крупнейшим псковским пригородом и выступал северным
16.02.2015

«Москва не будет музеем старины»

Неопубликованное письмо академика Щусева в Президиум Моссовета. 1925 У нас премьера рубрики «Документ». Мы публикуем письмо академика архитектуры А.В. Щусева в Президиум Моссовета, написанное в ноябре 1925 г. Документ (ЦГАМО, фонд №11 Моссовета, опись 11 Б Секретная, дело 1734) любезно предоставлен редакции историком Л.Р. Вайнтраубом. 
08.11.2017

«Сеульский строитель» Афанасий Середин-Сабатин

  В Москве в Музее русского искусства – усадьбе Струйских открывается экспозиция «Русский зодчий Афанасий Середин-Сабатин: у истоков современной архитектуры в Корее». Чем замечателен герой этой выставки и почему в Корее до сих пор чтят память о русском архитекторе? В 1876 году Корея открылась внешнему миру, вступила в Новое время и пережила...
05.02.2018

«Составьте график сноса всех храмов и Смоленского кремля, а я вам бульдозеры пришлю»

Древние смоленские храмы и часть знаменитой крепостной стены было решено снести к 1110-летию города. Отстояла их хрупкая женщина – Нина Сергеевна Чаевская, которой в будущем году исполняется 100 лет
13.11.2017

«Я называю революцию трагедией»

  Революция – это ужасная трагедия. Я абсолютный противник этого явления и никогда не менял своего мнения
08.11.2017

Александр Горянин - "Сто лет назад".

Первая вспышка такого рода вандализма произошла ещё в 1905 году.
Многие помнят картину Борисова-Мусатова «Призраки» с почти бестелесной женской фигурой в белом, на фоне дивной красоты усадебного дома, стоящего на холме. К дому ведёт лестница, обставленная белыми скульптурами – словно привидениями. Картина была написана в 1903 году, а два года спустя...
29.06.2017