Информационно-практический журнал
30.10.2019
Новости

Археологическая столица мира Акрополь парит над Афинами, как это, вероятно, делал бы Китеж, всплыви он со дна отечественного водоёма. Хрестоматийный Парфенон, то есть храм Афины-Парфенос (Девы), своеобразный античный авангард и даже Центр Помпиду тогдашнего авангарда. Налицо нарушение всех принятых тогда классических пропорций. Это совершенное несовершенство Фидия руководившего при Перикле застройкой всего этого холма

Археологи и пенсионеры как творцы истории

Парфенону, по данным археологии, предшествовал на этом месте храм богини Афины Гекатомпедон (то есть храм длиною в сто шагов). Однако в 480 году до н. э. все храмы Акрополя были разрушены персами. Жители Афин дали клятву восстановить святыни только после изгнания врагов из Эллады, и с тех пор и поныне периодически возрождающаяся греческая государственность начинается с восстановления своих истоков. В архитектурном комплексе Фидия центральное место занимала статуя Афины-Парфенос, однако, когда в V веке н. э. Парфенон стал церковью Богоматери, эта статуя была перевезена в Константинополь.

После завоевания Греции турками храм превратили в мечеть, к которой пристроили минареты, затем – в арсенал (а соседний, незаслуженно редко упоминаемый храм Эрехтейон стал гаремом турецкого паши). Знаменитый выстрел средневековой «Авроры» в 1687, венецианского корабля (по другой версии, орудие уже было установлено на одном из противоположных холмов) привел к взрыву хранившегося в Парфеноне пороха, что уничтожило почти всю центральную часть храма. Ущерб сумели нанести не только враги, но и друзья. В начале XIX века англичанин лорд Элгин десятки метров фриза и почти все сохранившиеся скульптуры фронтонов Парфенона. После провозглашения независимости Греции в ходе реставрационных работ был по возможности восстановлен древний облик Акрополя: ликвидирована вся поздняя застройка на его территории, заново выложен храм Ники Аптерос.

Что поражает при виде осматривающей Парфенон, как и другие памятники мирового значения, публики? Преобладание пенсионеров, нередко передвигающихся с большим трудом, но лица которых не только отражают избыток света, но и сами излучают свое личное счастье. И по Греции как раз прокатилась волна забастовок с требованием повышения пенсии (студенты бунтовали позже). Вот и задумаешься, что есть показатель величия страны? – грандиозные исторические свершения, наращивание угрожающей мускулатуры или возможность пенсионерам к этим свершениям приобщаться экскурсионно? Может быть, такой экскурсионный «конец истории», сохранивший мощный потенциал её текущего возобновления, не так уж и плох? В составе экскурсионной публики на Акрополе, как и в Лувре, преобладают японцы. А красные знамена, время от времени взымающие над Акрополем, хранятся в ранцах греческих пенсионеров.

Предварительно знакомясь с информацией об Афинах, я натыкался на отзывы, что якобы помимо памятников античности смотреть там особо нечего. Однако мне очень понравился и сам этот город-веранда, как будто бы весь, целиком приподнимаемый над поверхностью своим Акрополем. Метро напоминает парижское. И в целом царит (к примеру, постоянной готовностью к забастовке) парижская атмосфера свободы.

Греки очень, но не навязчиво, приветливые люди. Впервые в мегаполисе я столкнулся с обыкновением здороваться с первым встречным на тихих улочках «деревенской» части Лондона, но в Греции это действует заразительней. Тут и не знакомые иностранцы, встречаясь на тропах среди скал или на улицах-лестницах, непременно говорят: «hi!» или «hello!». В отличие от Европы в целом, в Греции не принято давать чаевые (говорят, можно нарваться и на обиду, хотя среди обслуги становиться все больше не греков). Русских любят, но желательно оговаривать «Russian, Moscow». Мне рассказывали о таящемся внутри шовинистическом убеждении грека в превосходстве над другими. Даже если он тебя обругает, на следующий день он все равно будет приветливо улыбаться, но это будет проявлением не доброты, а невозможности тратить на тебя какие-либо эмоции, неважно, любовь это или ненависть. В то же время я обратил внимание на «незаинтересованный интерес» к тебе, начиная с пограничника, отнюдь не следовательски спросившего, почему одна годовая шенгенская виза погашена и рядом поставлена другая, и кончая билетером парома, на котором я отправился из Пирея в Родос, поинтересовавшегося, откуда я. Очень частый, между прочим, вопрос тут, так что, не уверен насчет Геродота, но Страбон таится в каждом греке.

На острове Родос немало памятников античности, прежде всего Греческие Помпеи – Камирос. Именно на Родосе, по словам Плиния Старшего, из одного камня Агесандр, Полидор и Афинодор создали скульптурную группу Лаокоона, «осевшую» позднее в Ватикане. В средневековье здесь разместился орден иоаннитов-госпитальеров, выросший из странноприимного дома для паломников к Святым местам, посвященный патриарху Иоанну Милостивому (hospitalis – гость), после падения Константинополя ставший главным христианским форпостом против натиска Османской империи. Построенный рыцарями корабль «Святая Анна» вошел в историю как первый броненосец. В 1522 году иоанниты затмили подвиги 300 спартанцев – 300 рыцарей Ордена более полугода противостояли 200-тысячной армии султана Сулеймана Великолепного, потерявшего половину войска, прежде чем над руинами крепости был все же поднят белый флаг – на условиях самой почетной в военной истории капитуляции. И через восемь лет император Священной Римской Империи, испанский король Карл V навечно отдал иоаннитам еще пустынный остров Мальту, на котором те повторили свои родосские подвиги в войнах с прежним противником и алжирскими пиратами. Но сейчас Греция не производит военные суда и самолеты, предпочитая покупать их во Франции, США и России. Современная Греция – пример удачно организованного «конца истории» в отдельно взятой стране, возложения ее (истории) тяжкого труда на плечи других. Точно так же здесь когда-то было придумано рабство в его классическом, хотя еще и вполне домашнем виде.

Не менее сомнительными оказались скептические отзывы о современном греческом искусстве. На вопрос, есть ли соответствующий музей в Афинах, мне ответили, что за этим надо ехать в Салоники, в греческой же столице время от времени бывают лишь отдельные выставки на эту тему. Любопытно, что и Музей современного греческого искусства на Родосе не значится ни на туристических картах, ни в путеводителях, но он есть (о, «в Греции все есть!»), и я все же узнал об этом уже в последние дни пребывания там, уже исходив вдоль и поперек средневековый город за крепостной стеной. В отличие от большинства таких музеев, это собрание именно греческого искусства, а не представление авангарда как такового. И игра линий имеет здесь не абстрактно-головное, а вполне онтологическое происхождение, являясь отражением и продолжением пейзажных и архитектурных контуров. Образ Греции замкнула созданная в 1957–1958 годы картина Яниса Спиропулоса (1912–1990) «Структура» – строгая анатомия мироустройства.

«В город»

Стамбул кутается в константинопольские стены Феодосия II-го как Лаокоон в объятия своих вечных, хотя и не всесильных именно ввиду этой своей вечности, змей. Так современный философ балансирует на грани пространства и времени, пытаясь определить, какая из этих категорий в большей степени выражает жизнь, какая – смерть. Практически любой современный человек аналогичным образом, и не только ментально, балансирует в жестких объятиях обстоятельств и самого себя на грани своей идентичности – политической, классовой, расовой, этнической.

Согласно одной версии античного мифа Лаокоон гибнет за свои в общем-то не столь уж и авторитетные для соотечественников предостережения осажденным троянцам по поводу пагубности введения в город Троянского коня. По другой – прорицатель был наказан Аполлоном за кощунственное по форме (в храме самого Аполлона) нарушение обета безбрачия гибелью только сыновей, а сам остался в живых, чтоб вечно оплакивать свою судьбу. Лаокоон, каким он предстает в известной мраморной скульптурной композиции трех родосских скульпторов, как будто бы исполняет трагический танец со змеями-покрывалами.

Не могу претендовать на оригинальность общих впечатлений от Святой Софии. На ее месте, как нередко бывает с христианскими святынями, в языческие времена тоже было капище – по всей вероятности, храм Артемиды. Что же касается Софии, то сохранившаяся до наших дней Церковь Божественной Мудрости – третья по счету. Первую заложил около 330 года сам основатель новой столицы Константин Великий (от нее не осталось ни одного бесспорного фрагмента). Она была освящена в 360 году, но через 44 года сгорела. В 415 году Феодосий II построил на этом же месте новый храм. Но и тот был разрушен в 532 году во время восстания «Ника» (крупнейшем народном выступлении в истории Византии). Жестоко подавив это восстание (истребив около 35 тысяч на располагавшемся неподалеку Ипподроме), за дело взялся тот, при котором Византия находилась на пике своего могущества – Юстиниан, не жалевший никаких средств на постройку.

София стала в разных смыслах храмом-собирателем. Для строительства были привезены остатки многих монументальных сооружений древности Греции и Рима. Из храма Артемиды в Эфесе (того, что некогда был подожжен Геростратом) привезли колонны из зеленого мрамора. Мраморные плиты доставили из древних каменоломен Фессалии, Лаконии, Карии, Нумидии и со знаменитой горы Пентеликон близ Афин, из мрамора которой за десять веков до Айя-Софии был построен на Акрополе Парфенон – Храм Девы-Афины. Центральные «императорские» двери, по преданию, сделаны из остатков Ноева ковчега. Известь для храма разводили на ячменной воде, в цемент добавляли масло, а для верхней доски патриаршего престола был создан материал, которого до того не существовало: в расплавленное золото бросали драгоценные камни – рубины, сапфиры, аметисты, жемчуга, топазы, ониксы. Полностью секреты строительного раствора разгадать не удалось, но налицо вещественное выражение исторического ритма – сначала византийская плоть впитывает золото и драгоценности, потом их оттуда варварски выковыривают завоеватели.

Работа, начатая 23 февраля 532 года, продолжалась 5 лет и 10 месяцев. «Я превзошел тебя, Соломон!» – воскликнул Юстиниан по окончанию работ. 916 лет София была главной церковью православного мира. В 1453 году взявший Константинополь султан Мехмед II Завоеватель повелел превратить собор в мечеть, каковой Айя-София была 481 год. В 1934 году по указу вождя новой, светской Турции Кемаля Ататюрка Айя-София была секуляризована и превращена в музей. Началась не лишенная идеологических коллизий реставрация. Для того, чтобы обнаружить и восстановить испорченную или закрашенную христианскую мозаику и иконы, реставраторы шли и на разрушение некоторых исторически важных элементов исламского искусства, в целом пытаясь сохранить баланс между обеими мировыми культурами. Но сейчас опять возникают идеи Айя-Софии – мечети.

Несколько приземленная покладистость храма снаружи, вполне органично впитавшая в свой облик и позже пристроенные четыре минарета, резко контрастирует с ощущением нигде не виданного простора внутри храма. Этот простор поглощает даже куда менее органичные, чем минареты, висящие на углах чуть ниже купола восемь щитов из ослиной кожи с изречениями из Корана и именами первых халифов. Ататюрк приказал убрать отсюда эти щиты, но сразу после его смерти в 1938 году они были возвращены на место. В 2006 году в храме было возобновлено и проведение мусульманских религиозных обрядов. Но храм остается прежде всего музеем, общей святыней.

Аналогичный упрек, насчет искажения исконного вида, можно сделать и по поводу упирающихся в купол реставрационных лесов (которые сами по себе представляют современное инженерное чудо). Невольно возникает обратное сравнение – не стали ли минареты своеобразными лесами-подпорками веры? В целом же именно константинопольская София, при всех ее переделках, сформировала облик Стамбула. Между прочим, это тоже вполне греческое название, только с турецким акцентом. Топоним Стамбул (Istanbul) произошел от искаженного греческого выражения eis ten polin – «в город».

Застраивая город мечетями, турки учились архитектуре прежде всего у прежних хозяев города – византийцев. У множества совершенно византийских на вид храмов XVI, XVII и даже XVIII веков, «украшенных» минаретами, прототип один и тот же, софиеобразный. Фактическое падение Византийской империи произошло еще в 1204 году, когда Константинополь с подачи Венеции был взят крестоносцами, почти шестьдесят лет (а не несколько дней, как турки) непрерывно грабившими город в рамках т. н. Латинской империи (Romania). Восстановленная же в 1261 году Византия Палеологов была уже явной пародией. Турки оказались в роли санитаров исторического биоценоза, и лес категорий пророс лесом мечетей. Неожиданный смысл приобретает неоднократно отмеченное позднейшее внешнее сходство Ататюрка с волком (но не лесным, а – степным). О био-исторической органичности перетекания Византийской империи в Османскую свидетельствует не только архитектура, но характер имперского устройства, жестокие нравы монаршествовавших в обеих империях династий, вплоть, так сказать, до института евнухов. При этом турки, конечно, значительно упростили имевшую множество внутренних перегородок структуру общества. Согласно закону Юстиниана, адресованному префекту претория Демосфену (531 г.), раб-ремесленник стоил 30 номисм, в то время как необученный раб – 20 номисм. Раб-евнух, владеющий каким-либо ремеслом, ценился в 70 номисм.

Что первым делом сделал Мехмед II, когда утихли страсти штурма? Приказал выбросить отсюда из могилы на съедение собакам прах 96-летнего венецианского дожа Энрико Дондоло, стараниями которого собравшиеся было опять освобождать Святую землю от неверных крестоносцы оказались у стен Константинополя. А потом, когда с пола была смыта кровь попытавшихся спастись здесь осажденных, было приказано внести в храм деревья в кадках и развесить золотые клетки с птицами, дабы производимое и на завоевателей здесь впечатление рая стало абсолютным. И неправда, что конь завоевателя поскользнулся на еще залитом кровью полу, и всаднику, чтобы не упасть, пришлось опереться о стену у алтаря ладонью, отпечаток которой и сейчас показывают докучливые гиды. На самом деле Мехмед вошел в Софию спешившись и даже посыпав свой тюрбан пылью в знак смирения и примирения – не дожидаясь, пока с пола будет смыта кровь. Акт о взятии города Мехмед приказал составить по-гречески на ионийском диалекте – языке Фукидида.

К последнему штурму

Кажется, ни один город в истории не был осажден так часто, как «объект всемирного желания» Константинополь. Основательно отгородится от всех возможных проблем и предаться наукам – таковы были сокровенные желания Феодосия II (401–450), внука Феодосия Великого, последнего императора единой Римской империи. Он вступил на престол в семь лет и правил почти полвека, сначала вместе со своим отцом Аркадием, а после его смерти в 408 году – единолично. Несмотря на рекордный для той империи срок правления, Феодосий не держал бразды управления государством постоянно в собственных руках, передоверив ведение дел своим царедворцам и родственникам, в частности, префекту претория Анфемию, который и затеял обнесение Константинополя новыми мощными стенами.

Крепость Йедикуле (Семь башен) – это уже турецкое укрепление, встроенное в Феодосиевы стены с Золотыми воротами – «Вратами Царьграда». Считалось, что именно через них в город может вступить освободитель Константинополя. По этой причине суеверный Мехмед обошелся с ними не столь почтительно, как с Софией – приказал сразу же после взятия города замуровать. Прямого доступа к ним нет и сейчас. Безуспешно попытавшись обойти крепость слева, вдоль моря, где попал в зону каких-то складов, я отправился к первым из десяти Феодосиевых ворот.

Путеводители рекомендуют пробираться к Золотым воротам через этот пустырь, но впереди несколько основательных оград, и начавшийся дождь делает их почти неприступными. Далее, вдоль крепостных стен – мусульманское кладбище. Идем вдоль него, входим в ворота. Из сторожки навстречу выходит сторож… Здесь опять нужно сделать отступление, вспомнив «парадокс Байрона», влюбленного в Турцию и Восток, помышлявшего о переходе в ислам, но умершего на войне с любимой Турцией в Греции. «Вот слово турка – это надежное слово, а на греков полагаться нельзя… Мне нравятся греки, эти симпатичные мошенники – со всеми пороками турок, но без их отваги». Эта турецкая отвага проявлялась в моем случае в том, с какой самоотверженностью обитатели Стамбула буквально бросались на помощь, если я обращался к ним с каким-то вопросом или даже просто с вопросительным взглядом.

Выслушав меня, сторож Мустафа размышлял недолго. Приглашающе махнув рукой, он повел меня между могил, а потом вспрыгнул на могильный барьер, как принявший на себя руководство атакой после гибели вышестоящего чина боец на бруствер окопа. Мне ничего не осталось делать, как последовать за ним (сторож, как позже выяснилось, не просто кладбищенский работник из стамбульского варианта «Смиренного кладбища», а вполне искусствовед, изложивший потом краткий обзор всех мусульманских кладбищ Стамбула и окрестностей). Так, перепрыгивая с ограды на ограду, оставляя на них следы кладбищенской грязи, которые должен был смыть дождь, мы приблизились к ближайшей к Золотым воротам точке, на фоне которых и сфотографировались, как два достигших общей цели бойца. От какой-либо платы за неожиданную штурм-экскурсию Мустафа категорически отказался.  

Современная Греция – пример удачно организованного «конца истории» в отдельно взятой стране, возложения ее (истории) тяжкого труда на плечи других

 Именно константинопольская София, при всех ее переделках, сформировала облик Стамбула.

Застраивая город мечетями, турки учились архитектуре прежде всего у прежних хозяев города – византийцев

Кажется, ни один город в истории не был осажден так часто, как «объект всемирного желания» Константинополь