Информационно-практический журнал

Алексей Михайлов, заместитель председателя Комитета по государственному контролю, использованию и охране памятников Санкт-Петербурга


Присутствие нематериальной составляющей в материальном наследии, ее значимость и ценность не подвергаются сомнению и широко обсуждаются в России. Однако документов, а уж тем более нормативных правовых актов по данной теме практически нет, так как само признание этого факта влечет следующие вопросы: как измерить это нематериальное, как оценить и как его сохранить.


Чуть больше ясности в отношении нематериального наследия как самостоятельного вида, тем более что в общемировой практике такое наследие широко охраняется, в том числе международной конвенцией ЮНЕСКО 2003 года. Понятно, что таким наследием мы тоже богаты: фольклор, ремесла и промыслы, гастрономия. Но их отнесение к той или иной национальной принадлежности или этнической группе – а именно это предполагает Конвенция – может вызвать неоднозначный резонанс и стать фактором нестабильности в нашем многонациональном обществе. Это, как мне известно, было одной из причин, почему нашей страной эта конвенция до сих пор не ратифицирована, хотя обсуждения на уровне Правительства и Госдумы имели место.

Но пока вопрос присоединения к Конвенции не решен, мы, профессиональная и научная общественность, должны продумывать средства сохранения и развития нематериального наследия.

На недавнем Международном культурном форуме в Санкт-Петербурге этой теме был посвящен круглый стол, на который мы пригласили специалистов по сохранению нематериального наследия: Ли Су Чжон (Республика Корея), Клару Арокиэсэми (Великобритания) и Майкла Клооса (Германия). Немцы воспринимают эту тему предельно рационально, понимая нематериальную составляющую и нематериальное наследие как необходимый функционал, как то, что поддается фактической оценке (в том числе, например, визуальные связи между объектами, возникшие в результате их исторического развития и использования). В Корее понятие нематериального соотносят с историей, духовно-нравственными устоями общества, и подход к сохранению и реставрации там во многом базируется на значении памятника именно для этих нематериальных понятий.

В контексте такого восприятия прошла интересная дискуссия по вопросу воссоздания утраченных памятников: что важнее – аутентичность конструкций или нематериальное значение объекта для народа? Великобритания живет четко по конвенции ЮНЕСКО, в стране активно идет осмысление и привязка ее норм к конкретным историческим событиям, традициям, ремеслам и народным обычаям. По мнению британских экспертов, именно увязка материальных объектов культурного наследия с народным фольклором, ремеслами, праздниками и другими видами традиционного нематериального творчества является основой их полноценного использования и сохранения.

Несмотря на кажущуюся разницу в подходах, все эксперты приходят к выводу о важности нематериального наследия как элемента устойчивого развития и страны, и общества, и культуры. Ну а если говорить о процессе поиска нового применения, новых смыслов и форм приспособления для памятников архитектуры, сохранения исторического облика городов, то здесь значение нематериальной составляющей все больше возрастает. Мы фактически переходим к «материализации нематериального». Самый простой пример – паломнические маршруты в России, гастрономические туры в Европе, да любой так называемый событийный туризм, который зачастую дает более масштабный и устойчивый культурный, да и экономический эффект, чем статичные и «не говорящие» памятники великолепного зодчества.

Гастрономическое нематериальное наследие также не является объектом систематического изучения у нас в стране. Российское законодательство не оперирует такими понятиями, хотя нематериальная ценность этого наследия, на мой взгляд, должна включаться в предмет охраны объекта культурного наследия, с которым она связана. Строго говоря, функцию того или иного здания и места прописывать в охранных документах не запрещено. Но в то же время этот момент особо не проговаривается и не осмысляется в официальных положениях.

Зато в реальной практике такое происходит повсеместно. В Санкт-Петербурге самый известный пример – магазин купцов Елисеевых. Его хотели перепрофилировать в ресторан. И хотя официальные учетные документы по нему не содержат функции, общественная и профессиональная дискуссии указали на важность сохранения там функции именно магазина. Да, там есть кафе-ресторан, но остался и магазин. Думаю, что собственники от этого только выиграли.

Редкий турист в Петербурге сегодня не заглянет в «Пышечную» на Большой Конюшенной. Именно это кафе сохраняет элемент нематериального наследия, оставшегося от времен СССР. Официанты «сурового» советского образа, недорогие пышки и кофе из большой «бочки» воссоздают определенную атмосферу и вкус – как гастрономический, так и неуловимый, нематериальный вкус эпохи 1970-х. Существуют и другие примеры живого гастрономического наследия Петербурга: кондитерская «Север» на Невском проспекте, ресторан «Метрополь» на Садовой и др.

Долгое время занимаясь сохранением культурного наследия Петербурга, я все больше прихожу к выводу, что основа нашего города и залог его правильного сохранения – это понимание не его материальной сути, но его души. Ведь изначально город строился как идеальный просветительский и представительский проект, и потому, чтобы его сохранить, надо понять его идею, вычислить культурный код Петербурга. Это то, что невозможно потрогать руками, но необходимо чувствовать.