Информационно-практический журнал

Оставленный в прошлом город болит. Он аукает в память голосами родных, зовущих за стол; кудахтаньем троллейбусов по пыльной южной улице, усаженной каштанами и казавшейся детстве такой широкой;скрипом колёс тележки молочницы и жестяным хлопком дверцы почтового ящика соседа с первого этажа.


Рафаил Акимович, старый учитель математики, который учил ещё моего отца, снова достаёт тем, давно случившимся утром «Ставропольскую правду» и, шаркая сандалиями, спускается по лестнице во двор, чтобы сидеть в тени огромной акации и читать про то, сколько в этом году собрали пшеницы, и как мы боремся за мир во всём мире. Тогда в нашем мире был мир.

Меня привозили в Ставрополь на лето. Здесь, на Осетинке – так называется небольшой район, тогда ещё почти на окраине, а теперь уже в центре Ставрополя, между Круглым и Таманским лесом, – жили родители отца и его сестра, моя тётя. Место это получило название по расквартированному здесь ещё в 1908 году осетинскому конному дивизиону Кавказской кавалерийской дивизии под командованием подполковника Николая Николаевича Фон-дер-Нонне – сына бакинского городского Головы. Кавалеристы среди местных почитались красавцами, потому как носили черные черкески, светло-синие бешметы, а у офицеров на плечах сверкали серебряные кавалерийские эполеты с литерой «Н». За отличную службу Фон-Дер-Нонне был произведён в полковники, вышел в отставку и на краю ипподрома построил себе небольшой дом, где устраивал приёмы «для приличной городской публики», в которых участвовали офицеры, состоявшие ранее под его командованием. Как сложилась дальнейшая судьба полковника, неизвестно, но место, где квартировал батальон, стало называться Осетинкой. Наша семья приехала в Ставрополь в начале 1960-х с Волги, вслед за дедом, которого позвали на Северный Кавказ возглавить кафедру Ставропольского сельхозинститута. Ему дали квартиру в новом трёхэтажном доме на углу Ленина и Короленко. Это был новый район. От самого кинотеатра «Дружба» и до улицы Осетинской, к 1958 году он уже был застроен небольшими двухэтажными домами с деревянными лестницами. Их тут называли «финские домики». Вокруг каждого разбили клумбы и устроили сады, в которых во времена моего детства вовсю росли красная и черная смородина, клубника, вишня, слива и яблони. В этом хаотичном переплетении заборов и заборчиков ватаги местных мальчишек знали тайные тропы, ничейные территории, заброшенные голубятни. Это был наш мир. Он продолжался и дальше, в вертлявую тень аллей Таманского леса, и ещё дальше – в глубокую прохладную темень столетних дубов, огромных грабов и буков, растущих по склонам ставропольской горы.

На опушке вдоль школьного стадиона и в парке краевой больницы зимой мы вешали вместе со старшими кормушки для синичек, весной смотрели, как на полянах расцветают первые степняки – крокусы, слушали овсянок и пеночек, а летом шалели от запаха нагретого на солнце дубового листа. Много позже, оказавшись временным московским жителем, «понаехавшим» в джунгли новостроек на Юго-Западе, я пошёл гулять в Теплостанский парк. Девочки всадницы обогнали меня на тропе, и я замер, покачнувшись не то от поднятого ими вихря, не то от воспоминаний, вплетённых в запахи летней дубовой рощи. Дома я купил билет и вечером следующего дня прилетел в Ставрополь и снял номер в гостинице, что бы утром уже бродить мимо пошарпанных временем финских домиков Осетинки. Кинотеатр «Дружба» стоял разрушенный, обнесенный жестяным забором. На первом этаже нашего бывшего дома ныне сплошь небольшие лавочки и парикмахерские. Но остались крохотные улочки, расчерченные тенями каштанов, как и во времена моего детства, с тротуарами, на которых от упорства дубовых ростков вспучился асфальт. Деревья в парке при Ставропольской краевой больнице, построенной на месте казачьего ипподрома, устроенного ещё Фон-дер-Нонне, а ныне отгороженной от остального района забором из жёлтого ракушечника, на удивление не показались низкими. Их сажали в 1965, когда больница переехала в новое здание на улице Семашко, и они выросли вслед за мной.

Почти на этом месте, летом 1941 года из ставропольцев и жителей окрестных станиц собирались конные полки для особой кавалерийской группы под командованием генерал-майора Льва Михайловича Доватора. Отдельная кавалерийская группа Доватора, сформированная из 50-й и 53-й дивизий, в конце августа отличилась в боях под Смоленском. Позже всадники Доватора наводили ужас своими контратаками во время оборонительных боев вдоль реки Ламы. Где-то в тех же краях, недалеко от Вязьмы, когда Гудериан пёр со своими танками на Москву, был контужен мой дед, лейтенант инженерно-химического батальона Константин Орлов, призванный из Тутаевского райвоенкомата. Ставропольцы сражались совсем рядом. Они все оказались рядом, несколько поколений, сплавленные Великой войной в новый народ. Теперь улица Доваторцев упирается в парк вокруг краевой больницы. Есть что-то настоящее в этих кварталах на опушке Таманского леса. Не то, чтобы какой-то мифический genius loci – хотя не без этого – но пусть только коллективное дыхание людей, окна домов которых выходят на одни и те же улицы, построенные теми, кто выиграл войну и собирался жить вечно. Всё же верно, что мы не кочевое племя, раз врастаем в землю всеми своими поколениями и растём вместе с деревьями. Только духи коней промелькнут между ними и поднимут ветер. Он и скрипнет форточкой в детство.